Общество / 8 июля 2009

Сергей Юрский: «Сейчас время подмен»

В программе «К востоку от Запада» 44-го Карловарского кинофестиваля, проходящего сейчас в чешском городе-курорте, участвует фильм Андрея Хржановского об Иосифе Бродском «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на Родину» — фантазия на тему детства поэта и его возвращения в Петербург. Отца классика XX века сыграл Сергей Юрский.
В программе «К востоку от Запада» 44-го Карловарского кинофестиваля, проходящего сейчас в чешском городе-курорте, участвует фильм Андрея Хржановского об Иосифе Бродском «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на Родину» — фантазия на тему детства поэта и его возвращения в Петербург. Отца классика XX века сыграл Сергей Юрский.

– Сергей Юрьевич, картина о Бродском как стартовала полгода назад на Роттердамском фестивале, так с тех пор и колесит по фестивалям. А вы не ездите за границу представлять фильм?
– А зачем? Мы с Алисой Фрейндлих хорошо сыграли родителей Бродского, но Андрей (Хржановский. — Прим. авт.) трудился над этой картиной семь лет, это его фильм. Пусть он выпьет максимально свою славу, я ему этого желаю от всей души.
– Но отчего так скромно прошла эта картина в России?
– Потому что это не «Груз 200» Балабанова. Почему-то те, кто занимается прокатом, полагают, что «фу, тут столько отвратительного — народ пойдет».
– А раз фильм о поэте, то он нужен только кучке эстетов?
– Да. Но это все глупости. Прежде всего Бродский — это одна из немногих у нас фигур, которая составила мировую славу России.
– Помню ваш первый съемочный день на этой картине. Сцена снималась в питерской пирожковой, которая нынче трансформировалась в американский фастфуд, а в 50-е годы была знаменитой «пивнухой на Литейном», где отец и сын Бродские встретили самого Дмитрия Шостаковича. В перерыве между съемками вы зашли за угол дома и сказали мне, что здесь, в нотариальной конторе начинался ваш трудовой путь… Насколько ностальгически «умилительно» возвращение в свое прошлое через фильм?
– У всех все по-разному. Да, у Бродского было такое детство, в котором он ходил за руку с отцом, отец был в нем, он был в отце. Но ведь что важно — несмотря на все это, оказалось, что родители Бродского были ему, по сути, чужими людьми. В смысле того, что составляло главное для Бродского. Стихи его родителям были непонятны, его жизнь им была непонятна. Они просто любили Йоську. И он их любил. Но знал прекрасно, что все, что он делал, — для других, но не для самых близких ему людей. Это была большая драма. И вообще вся картина Хржановского — это роскошный фон для простой истории, как у двух людей, хороших, благородных, но стопроцентно земных, родился такой сын, абсолютно, непостижимо гениальный…
А если говорить обо мне, то я живу без острой ностальгии. Я сам вырос в питерской коммуналке, и детство у меня было такое же небогатое. Так что я все это знаю.
Болезненно ли я к этому отношусь? Да нет, это уже далеко. Но умиляться в этом прошлом нечему. А забывать его категорически нельзя. Но в том прошлом было то, что называется «голодом сердца» — жажда познать то многое, чего мы не знаем и чего мы еще пока не достигли.
Тогда был азарт. А сегодня какие проблемы — ткнул в Интернет и получил все, что тебе надо. Жизнь без усилий лишается очень многого, она тускнеет…
– Сергей Юрьевич, не так давно вы были в Петербурге с концертами, но это случается так редко. Почему?
– Потому что такие большие концерты для меня каждый раз — испытание.
– А от театра не устаете?
– Нет. Другое дело, что в силу возраста тяжело играть большие роли. Но я не могу не заниматься актерством — такова привычка всех органов. Устаю ли я от театра? Да, иногда очень устаешь от публичности, от того, что просто тяжело в силу возраста играть большие, тяжелые роли. Но, уходя от них, потом опять тянешься. Потому что есть привычка сердца, привычка ума, привычка всех органов чувств заниматься этим делом. Мой отец незадолго до смерти мне сказал: «Если все-таки станешь актером, чего я тебе не советую, но если все-таки станешь, не делай моей ошибки. Будь актером столько, сколько дышать будешь». Поэтому пока на сцену выхожу.
– Но, как бы грубо это ни звучало, с каждым годом уже круг ролей, которые вы можете сыграть.
– Да, это так, но это никак не трагично. Это естественно. Вся драматургия — о начинающихся путях, потому что это интересно: а как же дальше разовьется. Подведение итогов — это малая часть драматургии. Но мужчинам-актерам все-таки повезло, женских ролей для такого возраста и вовсе единицы.
– Кстати, ко¬гда-то вы ставили «Смех лангусты» (пьесу о великой французской актрисе Саре Бернар. — Прим. авт.) «на» Фаину Раневскую.
– С этой пьесой у меня вообще смешная история приключилась. Расскажу вам. Я принес Раневской эту пьесу. «Что это вы мне принесли?» — «Это про Сару Бернар, диалоги актрисы и ее секретаря». Она прочла пьесу и звонит мне: «Вы знаете, неплохая пьеса. Но скажите, пожалуйста, лангуста — это же такой зверек, который ест змей?» — «Это, Фаина Георгиевна, мангуста» — «А лангуста?» — «Да я сам не знаю толком, что это такое, ну, это что-то вроде омара…» — «Омара?! Какой же может быть у омара смех? И вообще, что за чепуху вы мне принесли! Я не буду это играть. Я же видела Сару Бернар — она была ве-ли-ка-я, как я могу сметь ее играть?» Я пытаюсь ее убедить. «Вы нахал!» — кричит мне Фаина Георгиевна. Я был в кураже и посмел ей ответить: «Ну и сидите и не играйте. Десять
актрис с легкостью согласятся играть эту замечательную роль» — «Значит, нахалы взяли верх!» Такая вот история.
Ну а что касается моей востребованности, то я без особого драматизма отношусь к тому, что с каждым годом уже круг ролей, которые я могу сыграть. В конце концов, мне иногда позволяют, и я себе позволяю, снять для канала «Культура» такие фильмы, как моя последняя работа — постановка «Лысой певицы» Ионеско. Я вообще всегда стремился не мельчить, не суетиться, а с возрастом — тем более. Одна из моих книг заканчивается изумительной фразой из Ветхого Завета: «Сохрани меня, Боже, от суеты, от нищеты и от богатства».
– «Лысая певица» — одна из знаменитых пьес театра абсурда. Почему вы часто обращаетесь к абсурду — и Хармса читаете, и многие ваши спектакли (даже «Игроки-21», который вы поставили по Гоголю 20 лет назад) тяготеют к жанру абсурда?
– Потому что сейчас время подмен, фальши. То, что называется театром, подменяется другими вещами. Но подменяется и сама жизнь, сама жизнь становится карнавалом, игрой, вернее, ярмаркой, где все подается гипертрофированно крикливо. Если премьера, то мировая, если Олимпиада, то всемирная, если телевизионное кино, то сто серий, и даже если экологиче¬ская катастрофа, то глобальная. Я считаю, что у нас сейчас в основном любое событие культурной жизни подается в «низком стиле». Когда по ТВ люди — знаменитые, талантливые — откровенно выкрикивают: «Сегодня будет мое представление, сегодня будет мой концерт — смотрите!», я к этому отношусь не только осторожно, но и презрительно.
Думаю, следование принципу, который Маяковский называл «сделайте нам красиво», — опасное заблуждение. Я предпочитаю слова Брехта о том, что театр должен вступать в диалог со зрителем и будоражить его мысль. Так вот, абсурд как способ мышления для меня главнейшая возможность пробить то равнодушие, которым окутано сознание сегодняшнего человека. Он может шокировать, он может удивлять, но именно этим и можно пробить глухоту.

Елена БОБРОВА



Подписывайтесь на ИА «Ньюс» ВКонтакте, чтобы быть в курсе главных новостей и событий дня

Комментировать / Читать комментарии

Все новости рубрики

Новости
1505919854.gif
1431949125.jpg

Новости рубрики «Общество»