Общество / 24 сентября 2009

Андрей Дмитриев: «Я бы очень хотел декорировать Колизей»

Известный питерский декоратор, филолог по образованию, знаток истории искусств, любитель старины Андрей ДМИТРИЕВ облагораживает пространства частных квартир и домов не только в России, но и в Европе. Туда, конечно, вход «не для всех». Не беда — достаточно заглянуть в «Старое кафе», «Пробка», Il Gra­p­polo, «За сценой», «Ресторанъ», Bellini, Sukawati, на Фонтанку, 8, чтобы попасть в трансформированный Дмитриевым мир. Однако любопытно — сам декоратор мечтает жить в пещере.
 Известный питерский декоратор, филолог по образованию, знаток истории искусств, любитель старины Андрей ДМИТРИЕВ облагораживает пространства частных квартир и домов не только в России, но и в Европе. Туда, конечно, вход «не для всех». Не беда — достаточно заглянуть в «Старое кафе», «Пробка», Il Gra­p­polo, «За сценой», «Ресторанъ», Bellini, Sukawati, на Фонтанку, 8, чтобы попасть в трансформированный Дмитриевым мир. Однако любопытно — сам декоратор мечтает жить в пещере.

***
– Андрей, как филолог стал декоратором, перейдя от слов к вещам?
– Так вещи — это такая же система знаков, как и слова. Как и мода, как правила дорожного движения — все это рассчитано на считывание сообщения в кратчайший промежуток времени. Так что переход был вполне естественный. Теперь получается, что я — как переводчик с вербального на язык вещей.
А вообще я с детства декоратор. И даже первый свой дом я построил, когда мне было всего лишь семь лет. Это была землянка в лесу.
– Землянка? Интригуете…
– Все очень просто. Детство мое прошло хоть и не в коммунальной квартире, но среди большого количества родственников, и у меня было естественное желание где-то уединиться. Поэтому позвал товарища, мы взяли пару лопат, тачку и вырыли землянку в лесу, вернее, на месте сгоревшего леса в Комарово. И замаскировали ее хитро, чтоб было не найти.

***

– Вещи — система знаков, по которой мы считываем информацию о хозяине квартиры. Но если все придумано дизайнером, нет ли здесь обманки?
– Нет. Прежде чем что-то предложить клиенту, я же изучаю его желания. Нужно разобраться в его психологии, понять, что ему нравится. Я когда только ви­-
жу человека, уже примерно могу определить, какой дизайн ему подойдет — по тому, как он одет, как он себя ведет, какие слова произносит. И разговаривая с ним о чем угодно — хоть о кино, хоть о музыке, — я уже приобретаю какие-то знания о нем.
– Но случалось, что вы и заказчик так и не находили взаимопонимания?
– У меня за всю жизнь лишь четыре работы не срослись. Я всегда говорю: я сделаю то, что вам нравится — так, как я это вижу.
– Так что не боитесь, что в силу каких-то обстоятельств к вам вдруг перестанут обращаться как к дизайнеру, декоратору?
– Нет, не боюсь. Я четырежды менял свою жизнь кардинально. Я был автомехаником, занимался поэзией начала века, современным искусством. Так что я легко могу еще раз изменить жизнь и пойти работать, допустим, поваром. Мне нравится готовить, и мое особое пристрастие — итальянская кухня. Так что ничего страшного не случится, если вдруг не будет востребована моя нынешняя профессия. Но, думаю, этого не случится, поскольку у нас дизайн, декорирование находится в начальной стадии. Все еще только развивается.

***

– Я знаю, что вы предпочитаете себя называть не дизайнером, а декоратором. Почему?
– Нет, дизайнером — человеком, который делает новые вещи, — я тоже бываю. Но большинство моих работ — декораторские, когда для оформления я использую чужие вещи.
– И декорируете только помещения?
– Я могу накрыть стол на улице, и, кстати, мне нравится в лесу делать какие-то импровизации. Или в поле.
– А не хотели бы декорировать что-нибудь значительное? Как, к примеру, ваш болгарский коллега Христо накрыл тканью Рейхстаг, а фольгой — Понт-Неф.
– Я бы очень хотел Колизей декорировать или термы Каракаллы.
– А у нас?
– У нас меня сочтут безумцем, если я предложу что-нибудь декорировать. Если бы ко мне кто-нибудь обратился с таким предложением, я бы с радостью взялся за это дело. Но сам — нет. Я устал, все мои инициативы наталкиваются на стену непонимания.
– Этот наш консерватизм — от внутренней несвободы?
– И от внутренней несвободы, и от отсутствия образования. И от воспитания, и от отсутствия корней. Все-таки большевики за 70 лет добились в этом смысле успеха.
История — это некий маховик. Вначале раскручивается, результат же этой раскрутки сказывается потом. Посмотрите, ведь в сталинское время работали очень талантливые архитекторы. И даже в 60-е годы в Ленинграде было создано немало архитектурных шедевров — дача К-2, аэропорт «Пулково-1», БКЗ «Октябрьский», Финляндский вокзал. Сейчас же создают сплошь дома-уроды. Мойка, 49 — дом сразу за зданием Главного штаба, дома на Шпалерной, на набережной Робеспьера — это просто преступление против города. И таких уродливых зданий масса. Кроме, пожалуй, «Дома у моря», который более-менее соответствует уровню европей­ской архитектуры. Еще можно назвать дом «Штриx-код» от «Витрувий и сыновья» на Народной улице и, пожалуй, не гадкий в полной мере дом на Казанской улице, хотя, конечно, он там совсем не к месту. Что же это такое, если в XXI веке можно назвать от силы три постройки?
– Что скажут будущие поколения, глядя на архитектуру конца XX —начала XXI века?
– Они скажут, что архитекторы этого времени не имели представления ни о пропорциях, ни о чувстве ритма. И назовут это «архитектурой упадка».

***

– А если выйти за пределы архитектуры, дизайна, как бы вы охарактеризовали нынешнее время?

– Сейчас период бесцеремонного зарабатывания денег. А ведь есть еще масса интересных вещей. Нельзя целиком отдаваться деньгам.
– Но ведь люди часто зарабатывают не ради складывания денег в чулок, а ради достижения комфорта, которого мы так долго были лишены и который люди хотят получить максимально быстро.
– Знаете, пять телевизоров до­ма — это еще не показатель ком­форта. А вот деградация лично­сти в конечном счете наступает.
– Но наличие трех телевизоров в семье, где папа-мама-ребенок, — это прежде всего решение каких-то психологических проблем, когда каждый хочет смотреть что-то свое.
– Не знаю… У меня детям за­прещено смотреть телевизор. И я 20 лет его не смотрю. Ограничиваюсь просмотром DVD.
– А новости? А быть в курсе событий?
– Да, но ведь сейчас все новости сводятся к чему? Что где-то кого-то убили, ограбили, сожгли, где-то что-то утонуло, взорвалось. Почему-то все новости базируются на чувстве страха. Такое ощущение, что страх продается лучше, чем счастье.
– Но человеку по определению нравится такая «щекотка» страхом. Вспомните хотя бы древнегреческие трагедии, сказки про всяких страшилищ.
– Но все же раньше это не было столь основополагающим качеством нашей жизни.

***

– А в Петербурге какая ваша по­следняя работа?
– Я оформил корабль-ресторан.
– Кстати, не хотели бы жить на воде? На Западе это модно.
– Вообще-то жить на воде приятно. Но — в Амстердаме, в Париже на Сене. А я бы хотел жить в пещере. С горячим душем и огнем посередине пещеры. Вот мой идеал жилья. Или в палатке какой-нибудь наполеоновской хотел бы пожить.
– И как бы вы ее декорировали?
– В черно-белой гамме. Палатка была бы кремово-белого цвета, с черным кантом. А внутри висела бы свечная люстра.
– Судя по всему (и кафе, где мы с вами сидим, таинственно по­гру­жено в полумрак), вы любите приглушенность в освещении. В противовес сегодняшнему тоталь­ному стремлению к полной иллюминации, как в больничных операционных.
– Это у людей от комплекса неполноценности, от коммунального прошлого. Для меня загадка, почему некоторые клиенты мне говорят: «Мало света». Я не понимаю, что такое «мало света». Меня беспокоит, только когда «много света». Яркий свет я ненавижу со времен своей службы в армии, когда его день за днем включали в казарме ровно в шесть утра. С тех пор куда приятнее пламя свечи.
– Да, свечи создают уют.
– И ко всему, это естественное стремление к огню, которое у человека осталось с незапамятных времен.

***

– Такое ощущение, что вы больше увлечены прошлым.
– Отнюдь. Моим любимым писателем всегда был Брэдбери — у него очень человечное будущее.
– А как насчет декора космиче­ского корабля? Взялись бы за такой проект?
– Да, можно было бы что-нибудь придумать. Там было бы хорошо обставить все деревенской мебелью — тогда бы сложный годовой полет не был бы столь психологически тяжелым.
Я могу оформить и корабль. Это не так сложно. Но испортить можно и здесь — я видел в Интернете, как чудовищно декорировали салон президентского самолета! Будь я президентом, не сел бы в него никогда. Фальшивый малахит, золото — это настолько стыдно!
– Да, золото у нас, как у дикарей, — признак роскоши.
– Да, всякие золотые унитазы. Кстати, хочу заметить, сантехника должна быть белой, это я понял на собственном опыте. Так практичней. На черной раковине, как и на стеклянной, как и на раковине из нержавейки, каждая капля будет видна. Раковина должна быть белой, кран — хромированным.
– А мне так нравится латунь.
– Она хороша в контексте. Допустим, в контексте английского викторианского жилья латунь уместна.
– А как вы думаете, к каким материалам люди придут в будущем?
– Мне кажется, человек, несмотря на появление таких практичных материалов, как пластик, склоняется к натуральным материалам — дереву, камню, льну, хлопку…
– А как вы относитесь к «Икее»?
– В общем-то, положительно. Я и сам покупаю в «Икее», правда, простые вещи — стаканы, свечки, которые там дешевле, чем везде, а для меня это очень большой расходный материал. Но вся проблема в том, что стремление покупать в «Икее» переросло разумные границы. А все, что перерастает эти разумные границы, становится вредным.

***

– Вы долгое время жили в Амстердаме. Почему вернулись в Петербург?
– Потому что квартира, которую я сделал себе здесь, чуть лучше той. Если я придумаю новое жилье, допустим, в Италии — поеду туда. Мне вообще нравится не засиживаться на одном месте. Сейчас я был в Петербурге две недели, а в субботу опять уеду. На этот раз в Лондон. Там у меня есть заказ на маленькую квартиру, плюс много светских мероприятий, к примеру, 70-летие моего друга, очень известного дизайнера. Потом снова вернусь в Петербург… Мне все равно где жить — где дом, там и живу. Тем более что я разговариваю на нескольких языках. Так что для меня нет понятия границ.
– А понятие патриотизма?
– Это все чушь, которая рассчитана на то, чтобы людей разъ­единять. Сегодня это уже бессмысленно. И тем более в такой стране, как Россия, в которой перемешано 120 национальностей, выпячивать то, что ты «русский»…
– Для вас очень много значит независимость?
– Конечно. Независимость — это свобода. И для моего поколения, выросшего при советской власти, свобода является, наверное, основной ценностью.
– Когда свободы слишком много, тоже ничего хорошего. Невыносимая легкость бытия.
– Ну не знаю… Я иногда очень завидую людям, которые живут на улицах. Единственно, что меня смущает, — что они не моются.
А в остальном они очень свободные люди.
– А как же отсутствие крыши над головой, еды, того, кто ждет тебя дома?
– Да, это все минусы… И все же главное — быть в гармонии с самим собой.
– Признайтесь, вы не сталкиваетесь с завистью?
– Я слышал, что некоторые люди в какой-то степени мне завидуют. Хотя не знаю, с чего бы мне завидовать. Иди — учись, иди — путешествуй. Пожалуйста, получи все то же самое через 30 лет работы. Кто мешает?

***

– Известно, что вы любите наполнять пространство квартир старыми вещами и, значит, привносите в квартиры энергетику тех людей, которые владели ими прежде. Вам комфортно от того, что на этом стуле кто-то сидел, а на этой кровати, может быть, кто-то умирал?
– Кстати, на моей кровати даже Софи Марсо лежала — я давал эту кровать в аренду на съемки голливудского фильма «Анна Каренина».
Все зависит от отношения человека к энергии прошлого. У меня, например, нет никакого антагонизма к каким-то чужим энергетикам. Я понимаю, естественно, что вещь, найденная мною где-нибудь на помойке, где-то прежде стояла и, значит, что-то впитала в себя. Допустим, вчера я ехал по Столярному переулку и вдруг увидел: стоит редчайший стул «Тонет», просто музейный экземпляр. Мне показалось, что этот стул, видимо, стоял и ждал, пока я его «пойму». Как только я его «понял», я открыл багажник, кинул туда стул и поехал дальше. Я люблю в принципе не ценные вещи. Вернее, ценные именно тем, что за ними стоит некая история. Другие люди, может быть, ее не поймут, но мне она по душе. Ценность вещи мы определяем са­ми — для кого-то этот стул «Тонет» — ненужная старая рухлядь, а для меня — уникальный предмет.
– И часто вы так объезжаете город?
– Это прежде можно было обойти помойки и легко что-то найти. Сейчас с этим сложней, но все же кое-что можно интересное обнаружить.
– К сожалению, у нас нет таких блошиных рынков, как на Западе.
– Это правда. И мне кажется, что это недомыслие власть предержащих. Если бы люди внимательно относились к прошлому, они, наверное, что-то сделали для организации подобных блошиных рынков. Одно из свойств прошлого — оно утрачивается безвозвратно.
– Существует точка зрения, что «русская вещь» — это вещь плохо сделанная, плохо использовавшаяся и потому плохо сохранившаяся.
– Но, как ни парадоксально, именно этим она и интересна. Вся наша мебель, допустим ампир, была привезена из Франции. И представьте себе какого-нибудь тамбовского помещика, который привез из Франции пару стульев, а потом своим крепостным приказывал сделать нечто подобное. И вот это «нечто подобное» представляет собой интерес — потому что здесь кроется некий взгляд на вещь местного человека. Получается такой «русифицированный ампир».
– То есть говорить о «чисто русском стиле» бессмысленно?
– То, что подразумевают под «русским стилем» — это псевдорусский стиль. Это если мы говорим о том, что возникало у нас в конце XIX века. Скажем, Спас-на-Крови — псевдорусский стиль. Если изучить историю вопроса, то «подлинно русского» почти нет. У нас все заимствованное.
– Наверное, это потому, что у нас, в сущности, не было самобытной городской культуры. И все сосредоточилось в деревне.
– Ну да. Но, кстати, в деревнях был вкус. Там часто можно найти вещи, сделанные с великим вкусом. Какой-нибудь сундучок, сделанный из дерева, ткани деревенские. У меня такая кухня — вся мебель из Вологды XIX века.
– Что такое «вкус» в дизайне?
– Вкус — это как слух. Допустим, играет оркестр, стоит дирижер. Дирижер собирает этот оркестр воедино, чтобы он звучал гармонично, чтобы не было фальши и т. д. Так же и я собираю разные вещи. Показатель качества — это отсутствие ощущения сделанности. Когда заходишь в помещение и чувствуешь себя в нем естественно. Когда ничего не режет глаз, ничего не мешает. И очень важен баланс грубого и нежного, нового и старого.
– Андрей, напоследок, определите, пожалуйста, ваше кредо.
– А уже все сказано. Как говорил гениальный управляющий дома принца КОНДЕ в эпоху короля Франции ЛЮДОВИКА XIV — повар, режиссер и дизайнер в одном лице, «гармония плюс контраст — вот основа красоты».

Беседовала ЕЛЕНА БОБРОВА
Фото Александра КРУПНОВА

Подписывайтесь на ИА «Ньюс» ВКонтакте, чтобы быть в курсе главных новостей и событий дня

Комментировать / Читать комментарии

Все новости рубрики

Новости
1431949125.jpg

Новости рубрики «Общество»